 |
Лисео Скажи сейчас. Турин ..
Посмотрим - Кто кого возьмет! И вот в стихах моих Забила В салонный вылоще..
Этот маневр сперва обескуражил нас, ибо мы не могли надеяться догнать их на веслах в своей большой, тяжело нагруженной лодке. И вдруг на помощь пришел наш пленник...
LCD-телевизоры Panasonic TX-20LA60P от салона Солярис.
Смотрите также:
Г. В. Стадников. «Биография писателя»
Н.А. Жирмунская. Поэма Генриха Гейне Атта Троль
Аркадий Полонский. Генрих Гейне в Мюнхене
Генрих Гейне - современник двух эпох
Вы читаете «Deutschland. Ein Wintermarchen», страница 1 (прочитано 0%)
Heinrich Heine
Deutschland. Ein Wintermarchen
VORWORT
Das nachstehende Gedicht schrieb ich im diesjahrigen Monat Januar zu
Paris, und die freie Luft des Ortes wehete in manche Strophe weit
scharfer hinein, als mir eigentlich lieb war. Ich unterlie? nicht,
schon gleich zu mildern und auszuscheiden, was mit dem deutschen Klima
unvertraglich schien. Nichtsdestoweniger, als ich das Manuskript im
Monat Marz an meinen Verleger nach Hamburg schickte, wurden mir noch
mannigfache Bedenklichkeiten in Erwagung gestellt. Ich mu?te mich dem
fatalen Geschafte des Umarbeitens nochmals unterziehen, und da mag es
wohl geschehen sein, da? die ernsten Tone mehr als notig abgedampft
oder von den Schellen des Humors gar zu heiter uberklingelt wurden.
Einigen nackten Gedanken habe ich im hastigen Unmut ihre Feigenblatter
wieder abgerissen, und zimperlich sprode Ohren habe ich vielleicht
verletzt. Es ist mir leid, aber ich troste mich mit dem Bewu?tsein,
da? gro?ere Autoren sich ahnliche Vergehen zuschulden kommen lie?en.
Des Aristophanes will ich zu solcher Beschonigung gar nicht erwahnen,
denn der war ein blinder Heide, und sein Publikum zu Athen hatte zwar
eine klassische Erziehung genossen, wu?te aber wenig von Sittlichkeit.
Auf Cervantes und Moliere konnte ich mich schon viel besser berufen;
und ersterer schrieb fur den hohen Adel beider Kastilien, letzterer
fur den gro?en Konig und den gro?en Hof von Versailles! Ach, ich
vergesse, da? wir in einer sehr burgerlichen Zeit leben, und ich sehe
leider voraus, da? viele Tochter gebildeter Stande an der Spree, wo
nicht gar an der Alster, uber mein armes Gedicht die mehr oder minder
gebogenen Naschen rumpfen werden! Was ich aber mit noch gro?erem
Leidwesen voraussehe, das ist das Zetern jener Pharisaer der
Nationalitat, die jetzt mit den Antipathien der Regierungen Hand in
Hand gehen, auch die volle Liebe und Hochachtung der Zensur genie?en
und in der Tagespresse den Ton angeben konnen, wo es gilt, jene
Gegner zu befehden, die auch zugleich die Gegner ihrer allerhochsten
Herrschaften sind. Wir sind im Herzen gewappnet gegen das Mi?fallen
dieser heldenmutigen Lakaien in schwarzrotgoldner Livree. Ich hore
schon ihre Bierstimmen: »Du lasterst sogar unsere Farben, Verachter
des Vaterlands, Freund der Franzosen, denen du den freien Rhein
abtreten willst!« Beruhigt euch. Ich werde eure Farben achten und
ehren, wenn sie es verdienen, wenn sie nicht mehr eine mu?ige oder
knechtische Spielerei sind. Pflanzt die schwarzrotgoldne Fahne auf
die Hohe des deutschen Gedankens, macht sie zur Standarte des freien
Menschtums, und ich will mein bestes Herzblut fur sie hingeben.
Beruhigt euch, ich liebe das Vaterland ebensosehr wie ihr. Wegen
dieser Liebe habe ich dreizehn Lebensjahre im Exile verlebt, und
wegen ebendieser Liebe kehre ich wieder zuruck ins Exil, vielleicht
fur immer, jedenfalls ohne zu flennen oder eine schiefmaulige
Duldergrimasse zu schneiden.
Тем временем:
...
Она не стала открывать глаза. «Я не сплю», — тихо сказала она. Какой сюрприз, облегчение, что можешь говорить, жить.
— Алиса, — сказал кто то, взяв её усталые руки. То был Дэйвид.
Хочешь познакомиться с убийцей, Дэйвид, подумала она. Я слышу, как твой голос просит разрешения посмотреть на него, значит, мне ничего не остается, как показать тебе его.
Дэйвид стоял над ней. Она открыла глаза. Комната стала в фокусе. Шевельнув ослабевшей рукой, она откинула одеяло.
Убийца взглянул на Дэйвида с крошечным, краснолицым, голубоглазым спокойствием. Его глубокие глаза сверкали.
— Ах! — воскликнул Дэйвид Лейбер. — Какой красивый ребёнок!
Когда Дэйвид Лейбер приехал забирать домой жену и новорождённого, его ждал доктор Джефферс. Он жестом предложил Лейберу сесть, угостил сигарой, сам закурил, присел на край стола, долго серьёзно попыхивал. Потом откашлялся, взглянул Дэйвиду прямо в глаза и сказал:
— Твоя жена не любит своего ребенка, Дэйв.
— Что?!
— Ей пришлось нелегко. Твоя любовь ей очень понадобится в ближайшее время. Я тогда не всё тебе сказал, в операционной у неё была истерика. То, что она говорила, — невероятно. Не стану повторять. Скажу главное: она чувствует себя чужой ребёнку." Так вот, может, все очень просто, и один два вопроса все разъяснят. — Он пососал сигару, потом сказал: — Этот ребёнок — «желанный» ребёнок, Дэйв?
— Почему ты спрашиваешь?
— Это важно.
— Да. Да, это «желанный» ребёнок. Мы оба хотели его. Алиса была так счастлива год назад, когда...
— Гм... Тогда сложнее. Потому что если ребёнок незапланированный, то подобные вещи объясняются тем, что женщине вообще ненавистна мысль о материнстве. К Алисе же это не подходит. — Доктор Джефферс вынул сигару изо рта, поскреб подбородок. — Тогда что нибудь ещё. Возможно, что то случилось в детстве, а проявляется теперь. А может это временно! Сомнение и страх бывают у всякой матери, испытавшей сильные большие муки и близость смерти, подобно Алисе. Если это так, то время залечит. Все таки я считал, что должен рассказать тебе об этом, Дэйв. Тебе это поможет быть мягким и терпеливым с ней, если она скажет что нибудь о...
